Формирующаяся архитектура безопасности в АТР после принятия NSS 2025
Краткое описание: В статье рассматриваются политико-дипломатические события в Восточной Азии и Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР) в конце 2025 года. Ключевым драйвером перемен стала обнародованная администрацией Дональда Трампа Стратегия национальной безопасности (NSS 2025), превратившая традиционные альянсы в транзакционные сделки. В ответ Япония под руководством премьер-министра Санаэ Такаити продолжает политику, направленную к большей стратегической автономии, Южная Корея балансирует между укреплением военного союза с США и активной нормализацией отношений с Китаем, а Пекин ведет жесткую, но расчетливую конфронтацию. Делается вывод, что регион вступает в эпоху «управляемой конфронтации», характеризующейся парадоксом одновременного усиления военной конфронтации и углубления экономической взаимозависимости.
Введение
Ноябрь и декабрь 2025 года стали периодом заметных дипломатических и политических событий в Восточной Азии и Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР). Ключевым событием стало принятие США в декабре новой Стратегии национальной безопасности (National Security Strategy, NSS 2025) обозначающей, в частности приоритеты Америки в регионе. Внутри региона также идут заметные процессы. Китай и Япония продолжают вести умеренную конфронтацию, сочетая силовое давление в сфере безопасности с прагматичным сохранением критически важных экономических связей. В самой Японии под руководством премьер-министра Санаэ Такаити осуществляет движение к большей стратегической автономии и наращиванию собственной оборонной мощи. В Южной Корее активная нормализация отношений с Китаем и проекты по укреплению военного суверенитета происходят на фоне глубокого внутриполитического события, связанного с итогами расследования в отношении экс-президента Юн Сок Ёля.
Внешнеполитические приоритеты США в АТР в новой Стратегии национальной безопасности: общие контуры и перспективы для региональных игроков
Администрация 47-го президента США Дональда Трампа в декабре 2025 года обнародовала новую Стратегию национальной безопасности (NSS 2025). Её стержнем является принцип «Америка прежде всего» (America First), возводящий прагматизм, национальный суверенитет и экономические интересы в ранг высших приоритетов. Для Азиатско-Тихоокеанского региона (АТР), который в документе прямо назван ключевым экономическим и военным театром XXI века, эта стратегия создаёт парадоксальную реальность. С одной стороны, она подтверждает критическую важность региона для Вашингтона, с другой — её транзакционная и условная логика дестабилизирует традиционные альянсы, заставляя ключевых игроков — Китай, Японию и Южную Корею — пересматривать свои стратегические расчеты.
Новая Стратегия национальной безопасности США
Общие положения новой американской стратегии. Документ строится на жёсткой критике предыдущих администраций, обвинённых в глобальной перегрузке, деиндустриализации и несправедливом распределении оборонных расходов в пользу союзников. Ответом на это становится концепция «фокусировки на основных национальных интересах», которая реализуется через три взаимосвязанных принципа:
1. Возвращение к Доктрине Монро. Направленного на установление абсолютного доминирования США в Западном полушарии, вытеснение влияния «нерегиональных конкурентов» (подразумевается Китай) и превращение региона в безопасный экономический тыл.
2. Примат экономики над идеологией. Китай рассматривается в первую очередь как экономический и технологический конкурент, а не идеологический противник. Целью объявляется «выиграть борьбу за экономическое будущее» путём ребалансировки торговли, защиты технологий и перестройки глобальных цепочек поставок.
3. Транзакционные альянсы. США прямо заявляют, что «дни, когда США, подобно Атласу, поддерживали весь миропорядок, закончились». Союзники должны взять на себя «первичную ответственность» за безопасность в своих регионах. Гарантии становятся условными и привязанными к немедленной «оплате» в виде увеличения оборонных бюджетов, предоставления доступа к инфраструктуре и поддержки американской экономики.
Региональная перспектива. Реакция региональных держав раскрывает глубокое несоответствие между ожиданиями Вашингтона и их национальными интересами.
Китай. Американское экспертное сообщество оценивает новую Доктрину национальной безопасности США (2025) как фундаментальный сдвиг к стратегии системного и долгосрочного «исключения» Китая из глобальных систем, а не просто к конкуренции. Эта стратегия, представляет собой форму «прагматичного сдерживания», нацеленного на ослабление КНР с минимальными издержками для самих США. Ключевым элементом является возвращение Трамповской администрации к доктрине Монро, объявляющее Западное полушарие сферой исключительных интересов США. Помимо этого, Стратегия делает Тайвань центральным узлом сдерживания, а заявление о готовности «остановить агрессию в любой точке Первой островной цепи» рассматривается как подготовка к прямому военному вмешательству. «Мягкая» риторика документа является тактическим манёвром, а не признаком снижения стратегической враждебности. Противостояние оценивается как долгосрочная «война на истощение», где США будут стремиться подорвать развитие Китая через технологическую блокаду и разрыв цепочек поставок. Таким образом, Стратегия воспринимается как официальная декларация затяжного стратегического соперничества, требующего от КНР готовности к асимметричным ответным мерам.
Япония. Эксперты оценивают новую Доктрину национальной безопасности США (NSS 2025) как знаковый отказ Вашингтона от роли глобального гаранта в пользу прагматичной и транзакционной философии «Америка прежде всего». Этот документ явно обозначает Японию ключевым элементом обороны «Первой островной цепи», закрепляя за ней роль «передового рубежа» в возможном конфликте вокруг Тайваня. В качестве прямого следствия стратегия содержит требование к Японии существенно увеличить военные расходы, что, по данным СМИ, выражалось в неофициальном запросе США о доведении оборонного бюджета до 3,5% ВВП. Транзакционный подход администрации Трампа спровоцировал в Японии глубокий кризис доверия к американским гарантиям безопасности, что подтверждается опросами общественного мнения. В ответ на эту неопределённость в японском обществе и экспертном сообществе растёт запрос на укрепление стратегической автономии и собственных оборонных возможностей. Вместе с тем часть аналитиков видит в новой стратегии источник экономических возможностей, таких как сотрудничество в энергетике, партнёрство в ОПК и интеграция в альтернативные цепочки поставок, исключающие Китай. Таким образом, новая стратегия США ставит Японию перед сложной дилеммой между необходимостью углублять жизненно важный союз и вынужденным ускоренным наращиванием собственной оборонной мощи в условиях растущих сомнений в надёжности Вашингтона.
Южная Корея. Новая стратегия США воспринимается как знак радикального перехода к транзакционным отношениям, где ценность союзника определяется его прямым вкладом в американские цели по сдерживанию Китая, а не историческими узами. Это переопределяет роль Южной Кореи с самостоятельного «театра безопасности» на ресурс для реализации американских приоритетов в регионе, что вызывает озабоченность по поводу утраты стратегической субъектности. Особую тревогу вызывает дилемма вовлечения в тайваньский вопрос, так как от Сеула ожидают поддержки, что создает неприемлемый риск конфронтации с крупнейшим торговым партнером — Китаем. В этих условиях Сеул делает ставку на «прагматичную дипломатию», пытаясь балансировать между укреплением альянса с США и сохранением стабильных отношений с Китаем. Наблюдается рост запроса на стратегическую автономию, часть политиков и экспертов прямо называет политику США «растущим риском» и призывает к «де-риску» от чрезмерной зависимости от Вашингтона. В итоге, новая стратегия ставит Южную Корею перед сложным выбором между необходимостью сохранения союза с США и требованием большей самостоятельности перед лицом транзакционной и рискованной политики Вашингтона.
NSS 2025 не укрепляет, а системно трансформирует архитектуру безопасности в АТР, создавая модель «управляемой, но усиливающейся нестабильности». Давление США и кризис доверия вынуждают Японию и Южную Корею ускоренно наращивать собственные военные возможности, смещая региональный баланс сил. Странам региона становится сложнее балансировать между транзакционными требованиями США и критически важными экономическими связями с Китаем, особенно в контексте Тайваня. Чёткий фокус на Первой островной цепи в условиях роста автономии и военной мощи локальных игроков повышает вероятность кризиса, управление которым будет крайне сложным.
В краткосрочной перспективе наиболее вероятен сценарий управляемой напряжённости, но долгосрочным следствием новой американской стратегии станет не укрепление американского лидерства, а формирование более фрагментированного, конкурентного и милитаризированного Азиатско-Тихоокеанского региона, где союзники Вашингтона будут с возрастающим подозрением относиться к его обязательствам.
Укрепление партнерства и внутриполитические события в Кореи
Южная Корея в конце 2025 года демонстрирует парадоксальную картину одновременного укрепления военного союза с Соединёнными Штатами и активной дипломатической работы по нормализации отношений с Китаем. Этот внешнеполитический балансирующий акт совершается на фоне значимого внутриполитического процесса, публикации итогов расследования попытки введения военного положения президентом Юн Сок Ёлем в декабре 2024 года.
Внутриполитические события в Кореи. 15 декабря независимый спецпрокурор Чо Ын Сок огласил результаты расследования, согласно которым экс-президент Юн Сок Ёль и его соратники планировали введение военного положения для устранения оппозиции, в том числе рассматривая варианты провокаций против КНДР для оправдания своих действий. 3 декабря 2025 года, в годовщину событий, президент Ли Чжэ Мён выступил с речью, назвав произошедшее «Революцией Света» и пообещав учредить «День народного суверенитета». Он заявил, что народ РК, мирно отстоявший демократию, «достоин Нобелевской премии мира». Этот нарратив создал для администрации Ли мощный моральный мандат, позволив представить её курс — как внутренний, так и внешний — как восстановление суверенитета и справедливости.
Бывший президент Южной Кореи Юн Сок Ёль
Отношения с США. Центральным проектом стало строительство собственных атомных подводных лодок (АПЛ). По данным Yonhap, 18 декабря Министерство обороны РК объявило, что намерено в течение двух лет завершить переговоры с Вашингтоном о получении обогащённого урана. Данный проект требовал пересмотра действующего двустороннего Соглашения о сотрудничестве в области мирного использования атомной энергии, что делало его не только технологическим, но и сложным политическим вызовом. Одновременно Сеул активизировал процесс возвращения оперативного контроля над объединёнными войсками в военное время (OPCON), поставив цель завершить оценку полной оперативной готовности (FOC) к ноябрю 2026 года. В ходе визита в США советника по национальной безопасности Ви Сон Нака эти вопросы обсуждались на самом высоком уровне, включая встречу с министром энергетики Крисом Райтом и госсекретарём США Марко Рубио, Данные инициативы свидетельствовали о стремлении РК не просто усилить альянс, а использовать его для качественного роста собственных стратегических возможностей и оперативной самостоятельности.
Отношения с Китаем. Внешнеполитическая активность РК в отношении Китая в ноябре-декабре была направлена на быструю нормализацию и углубление отношений. Кульминацией стала встреча в Пекине 18 декабря в рамках 11-го стратегического диалога заместителей министров иностранных дел двух стран. По итогам переговоров стороны договорились активизировать контакты на высоком уровне и существенно расширить гуманитарные и культурные обмены, включая взаимодействие между молодёжью, СМИ и академическими кругами. В южнокорейском публичном дискурсе эта политика была прямо нацелена на «сокращение эмоциональной дистанции» между народами, что сопровождалось обсуждениями в СМИ о возможном масштабном возвращении на китайский рынок культурного контента, включая K-pop. Однако диалог не ограничился мягкой силой. Сеул использовал площадку для давления на Пекин в сфере безопасности, прямо призвав Китай сыграть более активную роль в создании условий для возобновления диалога с КНДР. Этот прагматичный подход демонстрировал стремление РК диверсифицировать свои внешнеполитические рычаги влияния на Пхеньян, особенно на фоне слухов о возможном новом раунде американо-северокорейских переговоров.
Ноябрь и декабрь 2025 года показали, что «прагматизм» Сеула — это не свободный и расчетливый выбор, а вынужденная тактика государства, зажатого между молотом внутренней поляризации и наковальней внешних императивов. Внешняя политика Южной Кореи стала заложником борьбы ведомств, разрыва между элитным консенсусом и народными настроениями, а также растущего публичного недоверия к союзникам. В этих условиях любая стратегия, будь то сближение или дистанцирование, несет высокие внутренние политические издержки. Южная Корея балансирует на острие, а ее «прагматизм» все больше напоминает искусство управления перманентным кризисом, а не путь к его разрешению.
Общественные настроения и внешняя политика кабинета Санаэ Такаити
Для хрупкой правящей коалиции Санаэ Такаити внешнеполитическая жёсткость стала прежде всего инструментом внутренней консолидации, сплочения вокруг флага. Мобилизация вокруг темы национальной безопасности позволила отодвинуть на второй план внутриполитические разногласия. Это сопровождалось доктринальным сдвигом: курс на обретение больше автономии и утверждение рекордного оборонного бюджета (~9 трлн иен) знаменовали переход Японии от роли пассивного получателя защиты под «американским щитом» к роли активного стратегического игрока. Однако на пути реализации этого амбициозного курса встало двойное экономическое давление: точечные ответные санкции Китая (такие как запрет на импорт морепродуктов) и фоновое давление со стороны администрации США с требованиями дальнейшего увеличения оборонных расходов и новых торговых уступок. Управление этим противоречием между стратегической смелостью и экономической стабилизацией стали заметным вызовом для кабинета.
Японо-корейские отношения. В своем выступлении по случаю закрытия Внеочередной сессии Парламента премьер-министр Санаэ Такаити подтвердила намерения активно продвигать челночную дипломатию с Южной Кореей. Об общих результатах в направлении налаживания отношений между Республикой Корея и Японией, также свидетельствуют данные соцопросов, которые фиксируют значительное улучшение восприятия друг друга в обоих обществах. Согласно материалам The Japan Times (2025), в Японии рекордные 76% граждан заявили о важности продвижения отношений с Южной Кореей. Совместный опрос Asahi Shimbun и Dong-A Ilbo (2025) показал, что большинство населения обеих стран (56% в Японии, 60% в Южной Корее) поддерживает укрепление оборонного сотрудничества. В контексте ноября-декабря сохраняется наметившийся вектор на сближение стран.
Японо-китайские отношения. Отношения с Китаем в ноябре‑декабре 2025 года характеризуются сосуществования конфронтации в сфере безопасности и прагматичного экономического взаимодействия. С одной стороны, вызвавшие кризис комментарии Такаити по Тайваню создали глубокую напряжённость. С другой стороны, и Токио, и Пекин демонстрировали явное стремление не дать кризису перерасти в тотальный разрыв, используя инструменты «мягкой» дипломатии и сохраняя экономические каналы.
Напряжённость в сфере безопасности была вызвана заявлениями Такаити о возможных действиях Японии в гипотетическом «кризисном сценарии, угрожающем существованию государства», что было понято как прямая отсылка к Тайваню. В ответ японское правительство предприняло активные усилия по сдерживанию ущерба. На пресс-конференции 17 декабря Такаити подчеркнула, что её позиция «не является изменением традиционной позиции японского правительства», и выразила готовность к «терпеливым объяснениям» Китаю и международному сообществу. Она также заявила, что Япония «открыта для диалога на всех уровнях, включая высший», продемонстрировав стремление к деэскалации.
Премьер-министр Японии С. Такаити на пресс-конференции в офисе премьер-министра
Параллельно Токио активизировало «мягкую» дипломатию. Официальный представитель правительства Кихара Минору 15 декабря публично выразил надежду на продолжение программы обмена большими пандами, отметив, что «панды через обмен вносят вклад в улучшение взаимных чувств между народами Японии и Китая». Этот шаг был явной попыткой сохранить позитивные гражданские связи на фоне политических трений.
Наиболее показательным аспектом японо‑китайских отношений в этот период стало прагматичное экономическое взаимодействие. Несмотря на политический кризис, Китай не только не ввёл экономических контрмер против Японии в чувствительных областях, но и, согласно данным таможенной статистики КНР, нарастил в ноябре 2025 года экспорт редкоземельных металлов в Японию на 34,7% (до 304 тонн), что стало максимальным месячным показателем за год. Этот факт, отмеченный японскими СМИ, свидетельствует о взаимной заинтересованности сторон в сохранении критически важных производственных и технологических цепочек даже в период обострения политических отношений. Такая двойственность – сочетание жёсткого диалога по вопросам безопасности с продолжением взаимовыгодного экономического сотрудничества – является определяющей чертой современных японо‑китайских отношений.
Таким образом, курс Санаэ Такаити в конце 2025 года не был исключительно продуктом личных взглядов премьера или сиюминутной реакцией на угрозы. Он стал возможен благодаря уникальному совпадению глубокого сдвига в общественном мнении в пользу самостоятельности, исторического кризиса доверия к США и прагматичного запроса населения на стабильность и безопасность. Этот же запрос питает и общественную поддержку улучшения отношений с Южной Кореей. Правительство, получив мандат на силу, обязано постоянно балансировать, чтобы не подорвать экономические основы, на которых этот мандат зиждется. Япония вступила в эру стратегического реализма, где её новая, более уверенная и проактивная роль будет определяться постоянным лавированием между решительностью и уязвимостью, между суверенным «мечом» и необходимостью сохранять жизненно важные, но ставшие крайне хрупкими внешние связи.
Китай после встречи в Пуссане: политико-дипломатические и торгово-экономические результаты в ноябре и декабре 2025 года
Ноябрь и декабрь стали для Китая периодом интенсивной дипломатической активности, направленной на закрепление результатов встречи в Пусане и проведение серии двусторонних переговоров.
Региональная и глобальная дипломатия. С 19 по 22 ноября министр иностранных дел Ван И совершил тур по Центральной Азии закрепив роль Китая как ключевого экономического партнера региона через продвижение мегапроекта железной дороги «Китай — Кыргызстан — Узбекистан». Стороны договорились об усилении мер безопасности в борьбе с терроризмом и расширении сотрудничества в сфере «зеленой» энергетики и инвестиций. Итогом визита стало подтверждение странами Центральной Азии политической поддержки Пекина в обмен на долгосрочную экономическую интеграцию и инфраструктурное развитие.
Визит президента Франции Эммануэля Макрона в Китай (3–5 декабря) завершился договоренностями о сотрудничестве в авиаотрасли, космонавтике, ядерной энергетике, а также расширения сотрудничества в области зеленой и цифровой экономике, биофармацевтике и искусственном интеллекте.
Председатель КНР Си Цзиньпин и президент Франции Эмманюэль Макрон
Отношения с Японией. Анализ экспертов, приведённый в материале, позволяет сделать вывод, что жёсткая позиция Пекина носит скорее тактический, а не стратегический характер, направленный на оказание давления, а не на разрыв отношений.
Отношения с США. Происходила неравномерная реализация пусанских договорённостей, выявившая глубокие расхождения. Сделка носила классический «транзакционный» характер: США снизили «фентаниловые» тарифы и одобрили продажи чипов Nvidia H200 (с условием выплаты сбора), Китай приостановил экспортный контроль на редкоземельные металлы. Ключевым разногласием стала трактовка достигнутого: Китай описывает результаты как «консенсус», делая акцент на гибкости, в то время как американская сторона трактует их как чёткие обязательства.
Заключение: наметившиеся тенденции и прогнозы
Подводя итоги политических событий ноября-декабря 2025 года, можно констатировать, что АТР вступил в фазу «управляемой конфронтации». Доктрина NSS 2025, вместо консолидации союзников, системно трансформирует архитектуру безопасности, создавая модель «управляемой, но усиливающейся нестабильности». Кризис доверия, вынуждает региональных партнёров к ускоренному наращиванию собственных военных возможностей (АПЛ РК, увеличение военного бюджета Японии) и поиску большей автономии. Этот сдвиг происходит на фоне сохранения и даже углубления критически важных экономических связей, таких как рост экспорта китайских редкоземельных металлов в Японию. Эта взаимозависимость становится определяющей чертой новой региональной реальности.
Исходя из анализа, наиболее вероятны следующие сценарии развития в среднесрочной перспективе:
Сценарий 1 «Управляемая транзакционная конфронтация» (наиболее вероятный). Реализуется базовый курс NSS 2025 без экстремальной эскалации. США фокусируются на достижении конкретных, измеримых уступок от каждого союзника (рост оборонных бюджетов, доступ к базам, торговые преференции), не требуя от них публичного разрыва с Китаем. Пекин в свою очередь продолжает тактику «контролируемого противодействия», отвечая на каждую провокацию (визиты на Тайвань, санкции) дозированными, в основном асимметричными мерами (кибератаки, экономическое давление на конкретные компании), избегая прямого военного столкновения. Япония формально соглашается на поэтапное увеличение оборонных расходов, получая взамен доступ к конкретным американским технологиям для систем ПРО и удалённого поражения. При этом экономическое взаимодействие с Китаем, особенно в области редкоземельных металлов и комплектующих, сохраняется. Южная Корея успешно ведёт переговоры о получении технологий для АПЛ, параллельно восстанавливая товарооборот с Китаем до уровня 2023 года. Кризис в Министерстве объединения купируется, но координация с США по КНДР остаётся ограниченной.
Сценарий 2 «Стратегическая автономизация». Давление США воспринимается в Токио и Сеуле как экзистенциальная угроза их суверенитету и экономической стабильности. Кризис доверия перерастает в доктринальный сдвиг. Союзники отказываются от выбора в пользу одной из сверхдержав и начинают постепенное строительство собственных, независимых потенциалов сдерживания, стремясь стать «третьей силой».
Япония не только наращивает бюджет, но и публично инициирует пересмотр Конституции для закрепления права на коллективную самооборону, объясняя это «необходимостью обеспечения национальной безопасности в условиях глобальной нестабильности». Начинается открытая дискуссия о создании аналога AUKUS с привлечением других региональных игроков
Для Южной Кореи проект национальных АПЛ останется суверенным приоритетом, а переговоры с США по урану приобретают более интенсивный характер. Сеул резко активизирует формат трёхсторонних встреч с Китаем и Японией, позиционируя себя как мост и посредник.
Сценарий 3 «Тактическая разрядка через биполярный договор». Администрация Трампа и китайское руководство, осознав неподъёмные экономические издержки конфронтации (обвал рынков, цепочек поставок, социальная нестабильность), идут на негласную, но прагматичную сделку. Её суть: временное разделение сфер влияния в обмен на стабильность. США сосредотачиваются на Западном полушарии и военных вопросах в АТР, Китай получает карт-бланш на экономическое доминирование в Евразии.
США неформально соглашаются сократить поддержку Тайваня (например, отменить запланированные продажи оружия) в обмен на китайские гарантии контроля со стороны США торгово-экономических отношений в Западном полушарии и содействие в решении вопроса с фентанилом.
Требования к Японии и Южной Корее относительно увеличения военных расходов снимаются, но взамен они вынуждены открыть свои рынки для американских товаров и де-факто принять усиление китайского экономического и политического влияния в регионе.
Возникает модель «G2 по-Трамповски»: не формальный кондоминиум, а временное перемирие двух сверхдержав за счёт суверенитета их союзников.
