Период 2023–2026 годов стал для российско-китайских отношений временем стремительного институционального оформления, внешне напоминающего создание полноценного альянса. Саммиты, межправительственные комиссии, отраслевые подкомиссии, десятки соглашений и меморандумов сформировали беспрецедентно плотную ткань двусторонних связей. Настоящий обзор призван дать целостную картину институциональных контуров сотрудничества, критически осмыслить его внутренние ограничения и оценить возможные сценарии развития.

Двухсторонние встречи

Фундаментом двустороннего взаимодействия остаётся механизм регулярных встреч глав государств и правительств. В 2023–2025 годах интенсивность контактов на высшем уровне возросла: только за 2024 год состоялось три очные встречи лидеров, а телефонные переговоры носили рутинный характер. Визит президента В. Путина в Китай (сентябрь 2025 года) завершился подписанием более 20 соглашений – от атомной энергетики и космоса до сельского хозяйства и цифрового здравоохранения [1]. Однако реальная координация спущена на уровень специализированных институтов.

Российские деловые издания фиксируют дальнейшее уплотнение двусторонних отношений. Так, в августе 2025 года в Казани состоялся III Международный форум «РОСТКИ: Россия и Китай – взаимовыгодное сотрудничество», собравший более 10 тыс. участников из 40 стран, 68 субъектов РФ и делегации из 28 административных подразделений КНР [2]. Ключевым результатом форума стало подписание 34 соглашений в сферах промышленности, энергетики, логистики, туризма, науки и культуры, а также открытие в Казани Центра содействия китайским инвестициям.

30-я регулярная встреча глав правительств (Ханчжоу, ноябрь 2025 года) завершилась публикацией совместного коммюнике и подписанием 15 документов; стороны подтвердили намерение разработать Дорожную карту научно-технического сотрудничества на 2026–2030 годы с особым акцентом на искусственный интеллект [3].

Формальная институционализация российско-китайского партнёрства в 2023–2026 гг. достигла высокой степени зрелости. Однако эта архитектура носит преимущественно рамочный характер. Ключевые проекты от газопровода «Сила Сибири-2» до платёжной системы BRICS Bridge, которые годами остаются на стадии согласований, а инвестиционные меморандумы далеко не всегда конвертируются в реальные капиталовложения. Политическая воля, демонстрируемая на высшем уровне, не транслируется автоматически в операциональные решения на уровне коммерческих банков, промышленных корпораций и логистических операторов.

Энергетический альянс

Энергетика остаётся несущей конструкцией двусторонних отношений. В 2024 г. Россия обеспечила около 20% потребностей КНР в нефти (108 млн т, +1,3%) и 38% китайского импорта трубопроводного газа (8,03 млрд долл. по «Силе Сибири», +25% в денежном выражении) [4]. За восемь месяцев 2025 г. «Газпром» нарастил поставки газа в Китай на 28,3% [5]. Комментируя ситуацию, вице-премьер А. Новак заявил: «Сотрудничество России и Китая в энергетической сфере становится всё более тесным, наполняется новым содержанием и приобретает характер стратегического альянса» [6].

Однако этот альянс уязвим. После введения США в октябре 2025 г. санкций против «Роснефти», «Лукойла» и ряда китайских портов (Жичжао, Дунцзякоу) морской импорт российской нефти в Китай, по оценкам Bloomberg, мог заметно сократиться, а китайские госкомпании приостановили закупки нефти и нефтепродуктов [7]. Хотя часть потоков восстанавливается при ослаблении контроля правоприменения, угроза вторичных санкций сохраняется как один из факторов, осложняющих отношения двух стран и повышающих риски неопределённости в перспективах их развития.

Торговля: коррекция и структурные дисбалансы

Динамика товарооборота иллюстрирует адаптационные циклы партнёрства. После исторического максимума $244,8 млрд в 2024 г. (+1,9%) наступила коррекция: за первые девять месяцев 2025 г. падение составило 9,4%, а по итогам года объём сократился на 6,9% до $228 млрд – впервые с пандемийного 2020 г. [8]. Снижение цен на сырьё (70% российского экспорта в Китай), высокая ключевая ставка ЦБ РФ и проблемы с трансграничными расчётами стали главными причинами спада [9]. Однако уже в I квартале 2026 г. товарооборот вырос на 12%, до $39,4 млрд, причём экспорт китайских товаров увеличился на 22% [10].

За этими колебаниями скрывается структурная диспропорция: российский экспорт сохраняет сырьевой характер, а китайский импорт состоит из машин, оборудования [11]. В этой связи, глава Минпромторга РФ отмечает, что период «товарной экспансии» Китая на российский рынок близок к исчерпанию из-за насыщения спроса, что требует перехода к совместным производствам и технологическому трансферу [12], а это, в свою очередь, требует особого внимания к инвестиционному направлению в российско-китайских отношениях.

Финансовый трек: переход на юань, проблема расчетов и барьеры для инвестиций

К 2026 году доля национальных валют в двусторонних расчётах в рублях и юанях достигла 91% [13]. Однако дедолларизация не решила фундаментальную проблему: китайские банки, опасаясь вторичных санкций, с 2024 г. начали часто отклонять платежи российских контрагентов. После попадания под санкции ЕС в сентябре 2025 г. Heihe Rural Commercial Bank один из последних, обслуживавших Россию, прекратил приём платежей, что вызвало осложнение в проведении расчётов [14].

Инвестиционный трек – наиболее контрастная зона расхождения риторики и действительности. Несмотря на бурный рост товарооборота между РФ и КНР, объём накопленных прямых китайских инвестиций в российскую экономику остаётся относительно скромным и составляет, по оценке Катасонова со ссылкой на China Global Investment Tracker [15], $34,2 млрд – около 2,3% от общего объёма зарубежных активов Китая.

Согласно CGIT (осень 2025), китайские активы в России распределены по секторам крайне неравномерно:

• Энергетика: $22,7 млрд;

• Сельское хозяйство: $2,58 млрд;

• Металлургия: $2,45 млрд;

• Недвижимость: $1,96 млрд;

• Транспорт: $1,39 млрд;

• Финансы: $1,20 млрд;

• Химическая промышленность: $0,36 млрд;

• Прочие сектора: $1,59 млрд.

Энергетический сектор поглощает более двух третей всех накопленных инвестиций, что отражает классическую модель «ресурсного обмена», где Китай получает доступ к сырью, а Россия к капиталу. Такая концентрация воспроизводит периферийную модель включения России в мировую экономику, но уже с новым центром притяжения в лице Китая. Инвестиции в высокотехнологичные сектора и обрабатывающую промышленность практически отсутствуют, что ставит под вопрос декларируемую цель модернизации через привлечение китайского капитала.

Катасонов приводит показательное сравнение: во внешнеторговом обороте Китая Россия занимает лишь 5-е место (после США, Южной Кореи, Японии и Вьетнама). Однако по величине накопленных китайских инвестиций Россия находится на 2-м месте в мире после США [15]. Этот парадокс объясняется тем, что крупные проекты в энергетике и сырьевом секторе являются капиталоёмкими, но при этом китайские инвесторы избегают вложений в более широкий спектр отраслей.

Аналитические материалы, опубликованные в журнале «Эксперт» [16], конкретизируют барьеры. Китайские инвесторы сталкиваются с проблемой платёжной инфраструктуры: задержки платежей на 2–6 недель из-за опасений китайских банков перед вторичными санкциями делают долгосрочные проекты крайне рискованными. Высокая ключевая ставка ЦБ РФ (16,5%) и инфляция (6,6–6,9%) требуют от проектов доходности выше 20% годовых, что трудно достижимо [16].

Сам Китай, по мнению Катасонова, стремится избегать вторичных санкций, предпочитая менее заметные формы присутствия – через Гонконг, совместные предприятия и торговые кредиты, а не прямые инвестиции [15]. Таким образом, политическая лояльность не конвертируется автоматически в инвестиционную активность: китайский капитал действует рационально и осторожно, оценивая риски и избегая избыточной зависимости от российского рынка.

Катасонов указывает, что с начала 2022 года по середину 2025 года накопленные ПИИ в России сократились с $497,7 млрд до $216 млрд – падение на 57%. При этом уход западных инвесторов не был компенсирован притоком китайского капитала: ниши, освободившиеся в автомобилестроении (доля китайских брендов на рынке превысила 50% от числа наименований), ритейле и других секторах, заполняются преимущественно за счёт импорта, а не локализации производства [15]. Как отмечается в статье журнала «Эксперт», в России зарегистрировано более 13 тыс. компаний с китайским участием, однако объём их прямых инвестиций в локальную экономику, по разным оценкам, не превышает $3 млрд в год [16]. Это подтверждает тезис о том, что китайское присутствие носит преимущественно торговый, а не инвестиционный характер: компании регистрируются для облегчения импортно-экспортных операций, а не для создания производственных мощностей.

Санкционный режим создаёт двойственный эффект: с одной стороны, он вынуждает Россию искать альтернативные источники капитала, с другой – те же санкции удерживают потенциальных инвесторов из «дружественных» стран от масштабных вложений в российскую экономику. Это приводит к формированию «серой зоны» инвестиционного сотрудничества, где значительная часть потоков проходит через непрозрачные каналы и офшорные юрисдикции [15; 16].

Следовательно, такая ситуация порождает «институциональную ловушку»: российское государство, стремясь заместить западный капитал восточным, вынуждено создавать всё более благоприятные условия для китайских инвесторов (включая ратификацию в октябре 2025 года обновлённого межправсоглашения о поощрении и взаимной защите инвестиций, которое предусматривает недопущение дискриминационных мер и создание условий не менее благоприятных, чем для национальных инвесторов), однако эти меры не приводят к значимому росту инвестиций из-за сохраняющихся макроэкономических и политических рисков [15; 16].

Таким образом, ситуация с инвестициями демонстрирует, что политическая близость не гарантирует экономического доверия: китайский капитал, как и любой другой, руководствуется рациональными мотивами и оценкой рисков. Формирование устойчивых инвестиционных связей требует не только политических соглашений, но и создания прозрачной институциональной среды, снижения транзакционных издержек и обеспечения реальной защиты прав инвесторов.

Военно-стратегическое сближение

В военной сфере партнёрство стремительно развивалось. Так, в августе 2025 года прошли совместные военно-морские учения «Морское взаимодействие-2025» в Японском море близ Владивостока [18]. В ходе трёхдневных манёвров отрабатывались спасение подводных лодок, противолодочная борьба, ПВО и ПРО. Комментируя эти и последующие учения, можно отметить растущий уровень военно-технической слаженности между военными двух стран на фоне распространения высокоточного оружия большой дальности в Европе и Азии. Помимо этого, в конце 2025 – начале 2026 года Россия и Китай провели третий раунд совместных учений по противоракетной обороне на российской территории, которым предшествовали переговоры по ПРО и стратегической стабильности. Эти манёвры стали продолжением артиллерийских и противолодочных учений в Японском море [19]. При этом во внешнеполитической риторике неизменно подчёркивается, что сотрудничество не направлено против третьих стран. Однако регулярность и масштаб манёвров сигнализируют о формировании де-факто военно-стратегической оси, противостоящей западным альянсам в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

Многосторонние форматы сотрудничества

Ключевыми институциональными форматами, в которых разворачивается российско-китайское взаимодействие, выступают БРИКС и Шанхайская организация сотрудничества (ШОС). Оба объединения рассматриваются Москвой и Пекином как инструменты формирования «постзападного» миропорядка [22]. Секретарь Совета безопасности РФ Сергей Шойгу назвал эти форматы примером межгосударственного сотрудничества, основанного на взаимном уважении и отражающего интересы глобального большинства.

ШОС представляет собой уникальную платформу евразийского взаимодействия, ориентированную на синхронизацию региональной безопасности и экономического прогресса. Ключевая особенность организации — «двухколёсная модель», интегрирующая безопасность и экономику в единый управленческий механизм.

В рамках ШОС Россия и Китай реализуют комплементарные (взаимодополняющие) функции, основанные на конкурентных преимуществах: Россия специализируется на военно-политической стабильности, противодействии терроризму, миротворчестве и укреплении границ, а Китай – на транспортной инфраструктуре, цифровизации, энергетических сетях и экономическом развитии. Эта комбинация силового и экономического ресурсов создаёт инновационный формат «асимметричной синергии», минимизирующий конкуренцию и максимизирующий функциональность организации.

В отличие от ШОС, БРИКС представляет собой объединение глобального масштаба, не имеющее жёсткой организационной структуры, но обладающее выраженным региональным измерением. К 2026 года БРИКС расширился до 10 полноправных членов, охватывая 42% населения планеты и около 30% территории Земли [23].

С точки зрения организационных отношений, БРИКС функционирует в формате консенсусного пятистороннего (а ныне – десятистороннего) взаимодействия, где приоритет отдаётся форумам, саммитам и регулярным встречам представителей разных направлений. В 2026 году председательство в БРИКС перешло к Индии.

Ключевыми элементами российско-китайского взаимодействия в рамках БРИКС можно назвать следующие [23]:

• Новый банк развития БРИКС позиционирующая себя как альтернатива западным финансовым институтам.

• Деофшоризация и дедолларизация предполагающая продвижение альтернативных финансовых институтов через ШОС, БРИКС и ЕАЭС.

• Координация в сфере культуры и спорта.

Важнейшим форматом взаимодействия выступает сопряжение Евразийского экономического союза (ЕАЭС) и Экономического пояса Нового шёлкового пути начавшийся в 2015 году [24]. Эта инициатива, выдвинутая главами двух государств, открывает возможность создания новой современной системы институтов широкой евразийской интеграции. Это создаёт основу для «Большого евразийского партнёрства» – сопряжения интеграций в единый контур, повышающего устойчивость региональной системы.

Следует также подчеркнуть, что существующее российско-китайское партнёрство, в том числе в рамках многосторонних институтов, опирается на консенсус вокруг трёх повесток – многополярности, глобализации и построения мирового порядка. Однако внутри этого консенсуса сохраняются содержательные расхождения. Многополярность трактуется сторонами «не как конечная цель, а как путь к построению честного и справедливого международного порядка» [20], причём Китай тяготеет к постепенному совершенствованию существующих институтов и не стремится к эскалации напряжённости с Вашингтоном или ЕС, тогда как Россия ищет системные альтернативы западной финансовой и технологической экосистемам, демонстрируя заинтересованность в выработке совместной с партнёрами стратегии противодействия санкциям и координации соответствующих действий [21]. Именно эти расхождения во внешнеполитических стратегиях заметно влияют на формы и способы сотрудничества между Россией и Китаем задавая им определённые границы.

Заключение

Российско-китайское партнёрство 2023–2026 годов представляет собой сложный институциональный феномен. С одной стороны, оно демонстрирует беспрецедентную плотность политических контактов и организационных механизмов, создавая впечатление стратегического альянса. С другой стороны, ключевые экономические параметры (торговля, инвестиции, финансы, технологии) выявляют глубокую асимметрию: Россия закрепляется в положении поставщика природных ресурсов для китайского промышленного капитала, что ограничивает возможности её собственного промышленного и технологического развития. Китай, в свою очередь, сохраняет способность избирательно регулировать глубину взаимодействия в зависимости от собственных прагматических интересов.

Сегодня российско-китайское партнёрство – это незавершённый институциональный проект. Формальные институты созданы, но их операциональное наполнение блокируется санкционными рисками и расхождением стратегических культур. Устойчивость партнёрства в долгосрочной перспективе будет определяться не количеством подписанных меморандумов, а способностью Москвы диверсифицировать внешнеэкономические связи и выстраивать действительно взаимовыгодные форматы кооперации.

С учётом выявленных структурных ограничений, динамики институционализации и внешнего давления можно выделить два сценария дальнейшей эволюции российско-китайского партнёрства в горизонте до 2030 гг. Каждый из них описывает различную конфигурацию взаимной адаптации организационных практик, экономических отношений и внешнеполитических приоритетов.

Сценарий 1 (инерционный). В рамках этого сценария партнёрство продолжает развиваться по сложившейся колее. Товарооборот между двумя странами сохраняется на высоком уровне, причём его динамика по-прежнему определяется конъюнктурой сырьевых рынков и состоянием двусторонних отношений на высшем уровне. Китай сохраняет статус доминирующего торгового партнёра, однако доля России в экспорте КНР остаётся незначительной, а в импорте – критически высокой. Инвестиционное сотрудничество характеризуется ростом числа малых и средних предприятий с китайским участием при воздержании крупных госкомпаний от масштабных вложений. Финансовый ландшафт закрепляется в двойственном режиме: официальные власти рапортуют о дедолларизации, а бизнес адаптируется к «ручному управлению» платежами. С организационной точки зрения это приводит к закреплению неформальных практик — агентских цепочек и взаимозачётов, которые компенсируют дисфункции формальных институтов, но одновременно консервируют ситуацию.

Санкционное давление не ослабевает, однако и не переходит критический порог, за которым Китай был бы вынужден сделать жёсткий выбор. Пекин продолжает комбинировать политическую риторику о недопустимости односторонних санкций с осторожным поведением крупных банков. Для Москвы этот сценарий означает сохранение status quo: выживание в условиях перманентного внешнего давления, но без качественного рывка к диверсификации экономики или к равноправному технологическому партнёрству.

Ключевой риск инерционного сценария – постепенное закрепление институциональной ловушки, при которой высокая плотность межправительственных контактов маскирует стагнацию реальной кооперации. Многочисленные меморандумы создают иллюзию прогресса, однако не трансформируются в совместные производства и трансфер технологий.

Сценарий 2 (прорывной). Этот сценарий предполагает качественный переход от асимметричного обмена ресурсами к совместной производственной и технологической кооперации. Его реализация требует совпадения нескольких благоприятных факторов.

Во-первых, необходимо урегулирование ценовых и инфраструктурных параметров «Силы Сибири-2» с началом практического строительства. Это создало бы долгосрочный контрактный каркас энергетической взаимозависимости и высвободило ресурсы для несырьевых секторов. Во-вторых, полноценное масштабирование BRICS Bridge и сопряжение национальных платёжных систем должны обеспечить бесперебойность трансграничных расчётов для всех категорий экономических агентов, включая средний бизнес, устранив дефицит юаневой ликвидности и снизив зависимость от посреднических схем. В-третьих, ослабление санкционного давления – либо вследствие глобального международно-политического переустройства (переход США к «сотрудничеству великих держав», зафиксированный администрацией Трампа в конце 2025 г.), либо в результате устойчивой адаптации обеих стран к санкционным режимам — открыло бы пространство для крупных китайских инвестиций.

В этом сценарии китайские госкомпании начинают вкладываться в российскую промышленность и технологии (микроэлектроника, авиастроение, искусственный интеллект), а не только в финансовые услуги и добычу. Межправительственное соглашение о защите инвестиций начинает работать в полную силу, обеспечивая предсказуемость правовой среды. Институциональная архитектура наполняется реальным содержанием: дорожные карты по науке и технологиям на 2026–2030 гг. конвертируются в совместные предприятия.

В общем плане реализация данного сценария означала бы конвергенцию стратегических культур – сближение подходов Москвы и Пекина к глобализации и методам трансформации мирового порядка. Пока этого не наблюдается: Россия тяготеет к существенной перестройки институтов мировой экономики, а Китай, напротив, к «постепенному совершенствованию» сложившихся институтов. Однако сам факт совместного противостояния санкционному давлению способен постепенно сближать операциональные практики, как это уже происходит в военно-стратегической сфере (совместные учения и военно-техническое сглаживание). Если аналогичный процесс запустится в экономической плоскости, партнёрство сможет перейти из фазы незавершённого проекта в фазу зрелого институционального комплекса.

Вместе с тем для реализации этого сценария Москве необходимо не только договариваться с Пекином, но и проводить внутреннюю экономическую политику, направленную на снижение сырьевой зависимости, нормализацию социально-экономической ситуации (сделав её стабильной и предсказуемой для всех участников экономических отношений, граждан и бизнеса). Без этого китайские инвестиции не найдут адекватной институциональной среды для укоренения. Параллельно с этим нужно выстраивать промышленную политику для создания автономии в критических отраслях и обеспечения перспектив дальнейшего технологического развития.